Причал / Христианское творчество / Кутолин Сергей Алексеевич / Как дружили Николай Иванович и Сергей Сергеевич

ПРИЧАЛ
христианское творчество

Христианская проза
Христианская поэзия
Путевые заметки, очерки
Публицистика, разное

Христианская поэзия
Христианская проза
Веб - строительство
Графика и дизайн
Музыка
Иконопись
Живопись
Переводы
Фотография
Мой путь к Богу
Поиск автора
Поэзия (классика)
Рождественское
Пасхальное

Литература и искусство
Искусство и религия.
Истоки и грани взаимодействия
Православие
Компьютеры и техника
Загадочное и тайны
Поиск

Галерея живописи
Иконопись
Живопись
Фотография

Интернет
Нужды
Предложения
Работа

Вопросы психологу
Христианcкое творчество
Все о системе NetCat
Обсуждение статей и программ

Полезные программы
Забавные программки
Поиск файла

О проекте
Рассылки и баннеры
Вопросы и ответы

SEO-информер, ТИЦ и PR сайта
SEO-анализатор сайта
Определение позиций сайтов

Войти на сайт / Регистрация

Поиск

Карта сайта Language

христианство православие культура религия литература творчество культура христианства литература о православии религия в творчестве христианские стихи живопись музыка психологи знакомства файлы скачать

Интересно посетить:

Кутолин Сергей Алексеевич

Как дружили Николай Иванович и Сергей Сергеевич

ОТ АВТОРА

Рефлексия не только как сама мыследеятельность,

но как форма движения мысли в когнитивном (всеобъемлющем

понимании Мира как целого) для любого человека

могут служить и философией, и наукой, и искусством.

И если каждая из этих категорий оказывается во

власти собственной гордыни, полагая эклектикой все,

что выходит за пределы самих категорий философии,

науки, искусства, то это происходит, прежде всего, от

людской слабости тех, кто служит философии, искусству

и науке, полагая нерушимость и вечность стен узаконенных

категорий. Но еще Шопенгауэр в своем когнитивном

полете свел все в "Die Welt als Wille und

Vorstellung" к воле и представлению, хотя труд и мыследеятельность

более весомые категории осознания челове

чеством самого себя.

Вот почему над пылью театра мыследеятельности

любых категорий старый портной Кабалы в искусстве не

менее сведущ, чем русский поэт Некрасов не опознавший

гениальности поэзии Ф.Тютчева или критик Белинский,

отдававший лавры прозы Э.Сю и походя клевавший

гений Бальзака. А ведь даже простая женщина

Денисьева (гражданская жена Ф.И.Тютчева), заглянув в

душу гениального поэта, ужасалась: "Мой неразвлекаемый

Людовик XIV"….Душа женщины эзотерична по

своей сущности.

В этом смысле недаром русская религиозная философия

в ментальном плане вовлекает в сферу триипостасности

софиологию как единое всемирное женское

начало.

Автор попытался показать, что и "Воронья слобода…"

и срез рефлексии в поэзии Ф.И.Тютчева, и эзотеризм

"Философского камня" ѕ,в сущности, гардероб театра по

имени ѕ "ментальная рефлексия", пользуясь которым,

осознаешь глубинные течения жизни как покоя, т.е.

нирваны.

Посвящается 100 –летию со дня рождения проф.Н.И.Кобозева

Воронья Слобода, или как дружили

Николай Иванович и Сергей Сергеевич

“Пускай олимпийцы завистливым оком

Глядят на борьбу непреклонных сердец…”

Ф.И.Тютчев

Глава первая

Вороны, черные вороны, это Сергей Сергеевич видел

совершенно отчетливо, шагали по ровно подстриженной

почти изумрудной лишь с небольшими проплешинами

траве. Они открывали свои черные, до блеска лакированные

как башмаки клювы, сварливо поглядывая

почти не мигающими серо-черными глазами на Сергея

Сергеевича. А он, Сергей Сергеевич, точно видел их

асфальтового цвета сюртуки-оперение и почти явственно

слышал их разговор-скороговорку: “Пора чистить,

порра чистить, чистить пора! ”.

Слегка косолапя и отважно перемещаясь по широкому

полю изумрудно-зеленого ковра травы, они подскакивали

и еще что-то шептали друг другу, сговариваясь

между собой в коллективных действиях.

Сергей Сергеевич посмотрел наверх. И увидел небо.

Оно было ярко-синим, но почему-то просматривалось

свкозь белоснежные переплеты, которые образовали

между собой облака, почти неподвижно повисшие над

ним, и он как будто бы смотрел, смотрел и видел этих

воронов и зеленую, чисто изумрудного цвета, траву и

оконные переплеты облаков, и синее, ярко синее небо и

самого себя, лежащего на травянистом ковре, но он же

осознавал себя вне себя в этом странном ярком мире, где

время как будто бы стало, но позволяло отличить

аптечно - точное движение воронов друг от друга, их

разговоры и самих себя неподвижного и слабого там, на

траве, и живого, энергичного здесь, где-то над всем

театральным действием, уже начинавшим его утомлять.

Да, да, он в своей неподвижности и сам был похож на

громадную птицу, опрокинутую на спину. Только на этой

необычной птице были необъятных размеров брюки,

облегающее его рыхлое, Сергея Сергеевича, тело;

белоснежная сорочка, слегка скомканная силой

подтяжек была наглухо застегнута, а черная бабочка

углами своей жесткой материи давила на его удвоенный

подбородок, увеличивая размеры и без того полных щек,

ниспадавших бульдожьими брыльями на саму сорочку и

закрывавшими всю его шею. Голубые глаза Сергея

Сергеевича были широко открыты, все его лицо,

излучавшее приятность необыкновенную, было бледно,

и только громадная блестящая как биллиардный шар

лысина казалась розовой и обрамлялась платиной

седины. Пухлые кисти рук, одна из которых была

неестественно отброшена назад несколько в сторону, в

то время как другая сжимала ручку портфеля набитого

бумагами, но не так, чтобы их там было много, этих

бумаг, но ровным счетом столько, чтобы относительно

обладателя этого портфеля можно было сказать, что он

человек умный и еще многое, многое помнит из того, что

и в бумагах портфеля отсутствует.

Можно даже было подумать так, что тело Сергей

Сергеевича лежало, а то, что называется душой, витало.

Это витание воспринимало все окружающее в таком

свете, в котором и передавалось в сознание лежащего.

Некоторые сомнения вызывали вороны и их обличие.

Чтобы такое значили эти вороны и зачем их

присутствие рядом с ним, Сергеем Сергеевичем? И

только, когда они уже слишком настойчиво стали

подступать к его опрокинутому на траву телу и

требовательно так вопить, грассируя рычащую букву в

слове: “Порррра!”,- он понял, что его зовут на чистку,

которая в текущую среду имеет быть в их институте на

Карповке, где ему и многим предстояло очистить свое

буржуазное прошлое и обелить себя перед органами

Советской власти, проводившей чистку в “Физико-

химическом институте” для упорядочения советского

коллектива института, для чего в институт и была

направлена комиссия по чистке, уже неделю как

заседавшая в конференц – зале института за большим

столом, покрытым зеленым сукном и рассматривавшая

личные дела сотрудников; список тех же, которые

подлежали чистке, был вывешен на доске объявлений и

среди них значилась фамилия “Васенев”, которую носил

только Сергей Сергеевич.

Правда во всем том, что сейчас происходило с

Сергеем Сергеевичем, том, что лицезрела душа Сергея

Сергеевича, и тем, что было тогда,когда имело место

быть чистка на Карповке, была существенная разница.

Тогда Сергей Сергеевич был еще совсем молод, а вовсе

не сед, не имел лысины, хотя и тогда носил портфель и ,

вообще, кончил недавно естественное отделение

московского университета. Седины и лысины не было и

в помине; самого, хотя уже и называли Сергеем

Сергеевичем, но иногда просто Сергеем.

Глава вторая

Члены комиссии по чистке штатно-списочного

состава института расположились за громадным столом

зеленого сукна. И завалили его личными делами сотрудников

как будто другого подходящего для этой цели

места и не было. Но всякая комиссия знает себе цену и

блюдет престиж собственной значимости.За высокими

резными спинками стульев, оставшимися в институте

еще от прежнего буржуазного режима, члены комиссии,

если смотреть на них анфас – походили просто на людей

обыкновенных, ну, разве только чуть тронутых

временем; а если, чего, упаси господи!, и не следовало

делать никому, на них смотреть в фас, то были точь в

точь как черные вороны, слегка прихлопнутые пылью

архивных документов. От чего тела их казались

несколько грузными и одутловатыми, а единообразие

покроя их полувоенных мундирчиков, вид и форма

которых очень даже походила на никем не

утвержденную униформу тогдашних вождей, но

отличалась от жабьего цвета материала вождей более

низким качеством и пепельно-синим цветом, цветом

последней закупки шевиота в Англии, с которой было

уже тогда заключено торговое соглашение, когда всему

миру стало ясно, что новая власть надолго, а может быть

и навсегда.

Справа от сидящей за столом президиума комиссии -

трибуна с электрической лампой под зеленым абажуром

для выступающего, который в случае глубокого

пересыхания горла от волнения или других неудобных

для оратора обстоятельствах мог приложиться к стакану

с водой, налив ее из граненого графина, пробка которого

никак не хотела знать свое вертикальное место и , как на

зло, валилась, то на правый, то на левый бок, т.е. никак

не держала прямой вертикальной линии, так сказать

линии, утвержденной, если ни партией и правительством,

чего означеная графинная пробка и делать не

могла в силу ее неодушевленности, но самой системой

строгого учета и контроля праведности обсуждаемых

человеческих душ, делать была обязана по строгости

самого обсуждения и симметрии происходящего.

Вот почему, когда тот, кого чистили, стоя на трибуне,

от своей личной нервности, если отпивал из стакана

воды, наливаемой из графина, стремился по

возможности вернуть пробку графина в вертикальное

положение, а она, подлая как на зло, стремилась

уклониться от предназначенного ей положения. И это

обстоятельство ужасом отражалось на лице того, кого

чистили. Да и как не ужасаться! Ведь чистили по трем

категориям. По первой, человек, коли его “вычистили в

чистую” поражался во всех гражданских правах и уже ни

при каких обстоятельствах не мог найти себе работы,

что в 20-х годах означало если не голодную смерть, то

совсем такое существование, которое хуже собачьего,

такое, когда человек побирался куска ради с сумой,

затягивая протяжные, выбивающие слезу песни перед

раскрытыми окнами бывшего пролетариата, а теперь

“спецов” контор и рестов, что иногда слушали

протяжные и проголосные песни, служившие мерой

несчастья любого говорящего существа и напоминавшие

им горечь, испытываемую когда-то ими к классовому

врагу.

По - второй ступени чистки поражались сотрудники в

правах лишь “частично”, т.е. не имели права работы в

данном учреждении, но могли поступить в иное, если

новое начальство готово было поручиться за

поступающего на работу. И третья ступень означала

поражение в правах путем изгнания, например, из

членов профсоюза, как “примазавшегося” к этому

достойному сообществу, что клеймом позора ложилось

на вычищенном и лишало его многих льгот победившего

в революции государства рабочих и крестьян, в том

числе получения за заработанные кровные деньги

продуктового пайка в распределителе продуктов,

карточек на жиры и прочие неудобства, связанные с

внесением в собственный организм необходимого

количества жиров, белков и углеводов для поддержания

жизненного устройства самой личности.

Сергея Сергеевича Васенина вычистили по второй

категории за буржуазное происхождение и нежелание

делиться с младшим научным персоналом своими

знаниями. Его уже совсем вычистили по первой,

поскольку Миша Шварц заявил собранию и комиссии,

что Васенин всегда уклонялся от беседы о международной

политике нашего родного государства ,

которые он, Шварц, задавал Васенину. Но тут же при

свидетелях выяснилось, что Васенин на задаваемые ему

Мишей Шварцем вопросы не отвечал даже по очень

уважительной причине, поскольку каждый раз, когда

кося вороненым глазом, означенный Шварц подступал к

Васенину с вопросами, у Васенина возникала производственная

необходимость помещать в рот конец

резиновой трубки или набирать раствор в пипетку, т.е.

совершать свои прямые обязанности по работе, от чего

вопрос Миши оставался без ответа. Комиссией же было

принято во внимание нежелание научного сотрудника

Васенина помогать младшим специалистам, таким как

Хазарян, которая желала бы переложить часть, а может

быть и большую часть своей непосредственной работы в

силу своего пролетарского происхождения на Васенина,

что и называлось “делиться опытом работы”, но Васенин

только смотрел на нее своим добрым взглядом,

обращаясь к ней своим дородным лицом, но работу за

нее не выполнял.

Глава третья

Если уж не повезет, то не повезет. И здесь, хоть скачи,

хоть пляши, хоть о землю бейся, ѕничего не получится.

Вычищенный по второй категории Васенин кручинился

недолго. Скорее, он вовсе не кручинился, а даже

обрадовался. Поскольку вычистили не по первой, а по

второй категории. А потому был у него шанс устроиться

и на вторую работу. Ведь на руках у него была большая

семья. Его родители, еще совсем не старые люди, ни при

каких обстоятельствах не могли рассчитывать на работу

или трудовой паек. Они были бывшие домовладельцы.

Собственно большой пятиэтажный дом, принадлежавший

до революции его родителям, был приданым его

матери ѕ дочери крупного русского московского

кондитера и мецената, чей старческий портрет даже

украшал Третьяковскую галерею. А отец его, Васенев

Сергей Николаевич, вообще никогда и нигде не работал

и работать не собирался, поскольку более важным

занятием для себя считал чтение богослужебных книг,

посещение церквей, монастырей и душеспасительные

беседы с людьми, которых он считал достойными этого

занятия.

Поскольку новой власти ни домовладельцы, ни люди

без определенных занятий были не нужны, то и

витаминов на существование семьи Васененых не

отпускалось. И жили вообще-то скудно и голодно,

пробиваясь, чем бог телу пошлет. А все накопления и

ценности новая власть у Васениных своевременно

экспроприировала, но жить на белом свете их почему-то

оставила. И то слава Богу! Даже старшему сыну Сергею

кончить московский университет позволила то ли по

недосмотру, то ли по нерадивости некоторых новых сов

служащих.

Сначала Сергей выбрал своей специальностью

биохимию, а затем уже переквалифицировался на

физико-химика, где наука химия изучается физи-

ческими методами. К тому с ранних лет Сергей

Сергеевич чувствовал склонность к любви, а потому и

скоропалительно женился перед самым окончанием

университета на молоденькой девушке, приехавшей

получать знание в Москву из Витебска. Любовь

вспыхнула, как говорится, “нечаянно”. А нагрянув, уже

никак не отпускала из своих цепких рук. Да и Эсфирь не

была против. Женщины влюбляются ушами., а Сергей

был дороден, голубоглаз, велеричив. Родители Сергея

обратили внимание на происхождение девушки. Но в

век безверия и красных косынок вообще, это не могло

разрушить любовь молодых людей. Эфириь тайно

крестилась и тайно же обвенчалась с Сергеем, выказав

полное равнодушие при переходе из одной веры в

другую. Получив христианское имя Екатерина, эта

голубоглазая, светловолосая девушка с изящной

фигурой была не в меру умна, своенравна и отдавалсь

своему чувству полностью и без остатка. Она глубоко

полюбила Сергея и привязалась к нему. Вот почему

Сергей при этих обстоятельствах никак не мог

отказаться от ускоренных попыток поиска нового места

работы. Работа по разгрузке вагонов ему никак не

подходила, так как в период гражданской войны он в

результате заболевания получил пневмоторакс одного

легкого и теперь дышал только другим легким,

оказавшегося на радость его и его родителей, совершенно

здоровым.

После окончания университета и даже специализации

по биохимии у самого академика Гулевича,

Сергей Сергеевич оказался без работы, владея сложным

арсеналом методов физической химии. Но волею случая,

мыкаясь по приемным исследовательских учреждений,

оказался у дверей лаборатории, которой заведовал

академик Збарский. Этот академик, достаточно еще

молодой человек, с выправкой зарубежного господина

даже не скрывал по каким-то причинам своей

“иностранной выправки”, пользуясь таинственной

поддержкой властей, имел в своем распоряжении

громадную квартиру и первоклассную лабораторию.

Небрежно выслушав Сергея, казалось мельком

взглянув на него, он изрек удивительную фразу: “Для

меня нет лучшей рекомендации, чем работа у Гулевича.

Я беру со следующего понедельника вас к себе на

работу”.

И положил такой оклад Сергею, что он едва сдержал

свое удивление щедростью Збарского. Увы. Нет повести

печальнее на свете, чем повесть о Васенине и Збарском.

Все задачи, которые ни ставил перед Васениным

академик Збарский, оказывались неосуществимыми.

Збарский фантазировал в полете своей научной

идеологии, а Васенин доказывал не реализуемость

научных проектов фантазии Збарского. Но самое

удивительное состояло в том, что все проекты Збарского,

подкрепленные экспериментами Васенина, публиковались

в зарубежных журналах и положительно подтверждали

научные положения академика.

Назревал конфуз. Збарский разрешил его даже очень

просто:

- Сергей Сергеевич! ѕ сказал он задушевно

Васенину. ѕ Я не буду иметь ничего против, если

Вы будете искать себе новое место работы.

Сергей оказался без работы. И долго бы так он

мыкался, подгоняемый случайными ветрилами

обстоятельств, если бы не Екатерина. В Обуховском

переулке она встретила своего хорошего знакомого по

Витебску – физико-химика Александра Наумовича

Фрумкина, который, узнав о ее стесненных семейных

обстоятельствах, пригласил на работу в “Физикохими

ческий институт” Сергея.

ѕНичего! ѕ сказал он покровительственно Сергею.

ѕНеприятности со Збарским мы уладим.

Академику Фрумкину можно было верить. Он один из

очень немногих ученых, которые постоянно дефилировали

за границу, но не учиться или перенимать

опыт иностранцев, а, например, читать лекции,

поскольку пользовался за границей некоторой известностью.

Более того, Александр Наумович обладал

удивительной способностью не только иметь друзей в

структурах власти, несмотря на скоротечность жизни

сменяющих друг друга властителей. Александр

Наумович был непревзойденный мастер формирования

и самого коллектива института, вникая во все тонкости

взаимоотношений сотрудников института между собой

в служебной и, особенно неслужебной обстановке, где,

по его мнению, происходили наиболее интересные

трансформации человеческого сознания и становления

ученого, позволяя в конечном счете, вынести в

отношении сотрудника точный и верный вердикт: “свой”

ѕ “чужой” человек. Этот вердикт являлся самым

важным основанием дальнейшей карьеры специалиста.

И уже никакие способности и личные качества такого

человека как ученого не могли поколебать мнения

Александра Наумовича. Еще в Витебске, будучи даже

очень неравнодушным в отношении тогда еще совсем

юной Екатерины, Александр Наумович с первой беседы

понял, что Сергей обладает несомненным дарованием. К

тому же ему были известны работы Сергея о

способности растворов яичного белкаѕ альбумина не

сворачиваться даже при кипячении, если к раствору

добавлялось исчезающе малое количество солей

серебра. Более того, по мнению Александра Наумовича,

Сергей уже в совершенстве владел математическим

описанием множества взаимодействующих химических

частиц в растворах и газах, используя теории, развиваемые

на Западе. И как прозорливый ученый,

Александр Наумович уже видел Сергея одним из своих

теоретиков, который будет развивать его новое научное

направление.

Сергей, разумеется, ничего всего этого не знал при

своем появлении в “Физико-химическом институте” и

даже был обескуражен полуграмотностью и подсиживанием

друг друга сотрудников, с которыми ему приходилось

постоянно сталкиваться как в области

эксперимента, в том числе стеклодувного мастерства,

без которого в те далекие времена немыслима была

постановка эксперимента, так и в области теории, где он

обнаруживал, иногда, даже грубое невежество, как это

случалось довольно часто с сотрудниками Фрумкина.

Особенно его поражал сравнительно молодой человек с

фамилией Тидес. Он целыми днями пропускал газы

через тонкую стеклянную трубку, на конце которой

Тидес помещал кусочек ваты. Когда же Сергей

попытался заговорить с Тидесом о статистической

физике и других и премудростях новых наук, лежащих в

основе современной химии, то выяснилось, что Тидес в

них полный профан.

Всеведущий Александр Наумович прекратил эти

наукоумные наскоки Сергея на Тидеса, как-то сказав

ему:

ѕСергей Сергеевич!(Васенин довольно быстро

обнаружил такое обращение к себе). ѕ Сергей

Сергеевич! ѕ повторил Александр Наумович, ѕ

Оставьте в покое Тидеса. Он занят ответственным и

важным делом.

Каково же было удивление Сергея Сергеевича, когда

через несколько лет он узнал, что этот самый Тидес был

избран членомѕкорреспондентом Академии Наук.

Феномены сотрудников Александра Наумовича были

разные. Научный сотрудник Шварц, как и некоторые

другие, часто отогревался в лучах газовой горелки возле

Сергея Сергеевича, поскольку последний редко

выпускал ее из рук. Но при этом не было случая, чтобы

Шварц не заводил разговоры на политические темы.

Сергей Сергеевич, заметивший, что результаты бесед

этого специалиста по химии были весьма плачевны для

тех, кто в них с рвением включался, поскольку такие

сотрудники по непонятным причинам исчезали из

института совсем бесследно, упорно молчал. Тогда с

Сергеем Сергеевичем начал беседовать Миша Томкин,

не только прекрасно разбиравшийся в науке

термодинамике, но и умевший вести беседы на

международные темы, а с другой стороны Сергея

Сергеевича непрерывно засыпала вопросами

малообразованная сотрудница института Хазарян.

И хотя Сергей Сергеевич отмалчивался, но оказался

без работы. Наука требовала жертв.

Глава четвертая

Отряхнув прах с ног своих от учреждений, где

работал, преданно служил науке и, имея, уже несколько

значительных публикаций в отечественной научной

литературе и за рубежом, сделавших ему имя, если и не

первоклассного ученого, то вполне такого, которого

знали по публикациям, Сергей Сергеевич оказался

безработным.

В поисках приложения рук своих и головы двинулся

он, естественно в alma mater, где, как никак, полагал

найти сочувствие. Деканом химического факультета в то

время был один из известнейших педагогов в области

формирующейся науки физической химии профессор

Раковскийѕ автор одного из первых учебников по этой

дисциплине, родной брат известного революционера и

члена правительства.

Добрыми и теплыми как само весеннее солнце

глазами встретил он появление Васенина у себя в

кабинете. Но как только уселся в кресло сам и усадил

визави Сергея Сергеевича, прикрыв поплотнее

предупредительно входную дверь и окно, сиявшее

чистотой весенней радости, то по мере рассказа Сергея

Сергеевича о жалком его положении, положении

человека, оказавшегося в поисках куска хлеба, лицо

профессора вытягивалось, обретая сумрачность и

обреченность черт, глаза суровели, в них уже иногда

сверкали ежикоподобные искры, а само тело как бы

уменьшилось в размерах, сухие пальцы кистей рук то

складывались в кулачки, то разжимались и норовили

спрятаться под белоснежными манжетами сорочки.

Когда монолог Сергея Сергеевича закончился,

установилась длительная пауза. Сергей Сергеевич

подумал, что имя ей вечность, но профессор Раковский,

лицо которого за это время даже несколько обуглилось,

приобретя черты мудрого и осторожного ворона, сам

изволил нарушит молчание:

ѕ Сергей Сергеевич.Скажу откровенно, зная и

уважая Вашу осторожность, скромность и деликатность

во всем. Раз Александр Наумович оказался не в

состоянии вам помочь, то сейчас вам никто и не

поможет, кроме, разве…, ѕ Раковский снова замолчал,

пошевелил губами, поерзал на стуле, а затем все же

произнес: “кроме Евгения Ивановича Шпитального. ОН

член-корреспондент, директор лаборатории

университете “Химические проблемы…”, очень

самостоятельный ученый, правительством ему

предложено основать новый институт….правда, у него в

последнее время тоже возникают трудности, но его

трудности не ваши трудности…Помощником его по

лаборатории является Николай Иванович Кобцев,

который учился с вами на параллельном потоке…

ѕКонечно, Николая Ивановича я знаю, ѕ тут же

радостно вырвалось у Сергея Сергеевича. Мы с ним

друзья….

ѕНу и чудесно, ѕ заявил Раковский, впадая от

облегчения, выполненной столь затруднительной миссии,

в следующую задумчивость так что глядя на него

можно было твердо сказать, что пора ретироваться из

кабинета декана.

Но на этом дело не кончилось, поскольку добрейший

профессор Раковский произнес последнюю странную

фразу, текст которой надолго запечатлелся в голове

Сергей Сергеевича:

ѕЯ больше вам уже ничем помочь не могу. Я их

боюсь, Сергей Сергеевич.….

Выйдя от декана, на ступенях университета Сергей

Сергеевич столкнулся с Николаем Ивановичем

Кебцевым и молодым выпускником философского

факультета университета Ярхо. Николай Иванович,

завидев Сергея Сергеевича, приветственно замахал ему

левой рукой, правая, пораженная в детстве

полимиелитом, была менее подвижна, что придавало

фигуре Николая Ивановича некоторую асимметрию как

в самом корпусе тела, так и подвижности шеи, головы,

мышц лица с несколько великоватым ртом, рысьими

ушами, светлыми глазами. Но Сергей Сергеевич

помнил, что еще будучи студентом Николай Иванович

пользовался всеобщим уважением и всегда в глаза и за

глаза именовался по имени-отчеству. Некоторая

скованность в его фигуре как следствие физического

недостатка никак не сказывалась на его работе. Он

самостоятельно мастерил сложнейшие физические

приборы и мастерски владел стеклодувным искусством.

И хотя друг к другу они всегда обращались на “ты”, но на

людях поддерживали обращение по имени-отчеству.

Когда Сергей Сергеевич подошел к беседующим,

Ярхо, широко расставив руки, словно стараясь обнять в

дружеских объятиях обоих друзей, патетически

заявлял:

ѕ Я уже здесь говорил, Сергей Сергеевич, на нашем

факультете послезавтра будет обсуждение книги

Шпенглера “Закат Европы”. Милости просим.

Приходите, послушайте, выступите со своими

соображениями. Предполагается присутствие от

правительства Зиновьева и Бухарина. Ходят такие

слухи…

После последних слов Ярхо, бросив молниевидный

взгляд на Сергея Сергеевича, сказал:

ѕ Так-то оно так….Да как бы не задушили в

дружеских объятиях после собеседования.

ѕ Ну, Николай Иванович! Вы же знаете, на нашем

факультете люди широких взглядов. Да и Бухарин,

Зиновьев придерживаются правил свободной

дискуссии. Вот бы вы и оценили книгу Освальда

Шпенглера с позиции божественного откровения в

сознании человека! Ведь вы только что высказали

мысль, что с помощью физико-химической науки

возможно получить доказательства бытия Бога.

Сергей Сергеевич глядел то на одного, то на другого,

но по опыту собственной судьбы уже знал, что

разговоры на такие темы опасны. И тем более удивился,

что Николай Иванович вступал в такую тонкую область

разговора. Но Николай Иванович, видимо, считал

высказанную им точку зрения принципиальной, а в

принципиальных вопросах, и, это хорошо знал Сергей

Сергеевич, он был бесстрашен.

ѕ Да, ѕ заявил Николай Иванович , ѕ я отстаиваю

именно эту точку зрения, полагая, что именно тонкие

физико-химические механизмы мозга ведут к

пониманию мышления, что подтверждается и работами

Бехтерева, который химии учился у Бородина, но не как

композитора, а как химика-синтетика, но физика

сознанияѕ от Бога. Ведь сознание единично. И это есть

чудо. Все чудеса от Бога. Они не могут быть

истолкованы алгоритмическим путем, как и ряд

натуральных чи