Христианская проза
Христианская поэзия
Путевые заметки, очерки
Публицистика, разное
Поиск
Христианская поэзия
Христианская проза
Веб - строительство
Графика и дизайн
Музыка
Иконопись
Живопись
Переводы
Фотография
Мой путь к Богу
Обзоры авторов
Поиск автора
Поэзия (классика)
Конкурсы
Литература
Живопись
Киноискусство
Статьи пользователей
Православие
Компьютеры и техника
Загадочное и тайны
Юмор
Интересное и полезное
Искусство и религия
Поиск
Галерея живописи
Иконопись
Живопись
Фотография
Православный телеканал 'Союз'
Максим Трошин. Песни.
Светлана Копылова. Песни.
Евгения Смольянинова. Песни.
Иеромонах РОМАН. Песни.
Жанна Бичевская. Песни.
Ирина Скорик. Песни.
Православные мужские хоры
Татьяна Петрова. Песни.
Олег Погудин. Песни.
Ансамбль "Сыновья России". Песни.
Игорь Тальков. Песни.
Андрей Байкалец. Песни.
О докторе Лизе
Интернет
Нужды
Предложения
Работа
О Причале
Вопросы психологу
Христианcкое творчество
Все о системе NetCat
Обсуждение статей и программ
Последние сообщения
Полезные программы
Забавные программки
Поиск файла
О проекте
Рассылки и баннеры
Вопросы и ответы
 
 Домой  Каталог христианского творчества / Конкурсы / РОЖДЕСТВЕНСКИЙ КОНКУРС 2024 / Надёжное средство для самых отчаянных (Иван Мордвинкин) Войти на сайт / Регистрация  Карта сайта     Language По-русски По-английски
Рождественское 2009
Пасхальное 2009
Рождественское 2010
Пасхальное 2010
Рождественское 2011
Рождественское 2012
Рождественское 2013
Рождественское 2014
Пасхальное 2014
Рождественское 2015
Рождественское 2022
Пасхальное 2022
Рождественское 2024

Дом сохранения истории Инрог


Интересно:
Рекомендуем посетить:

 
Надёжное средство для самых отчаянных (Иван Мордвинкин)

По утрам, бредя в школу над рекою, Лера отпускала сдавленную душу, и та изливалась слезами. У моста Лера хоронилась за неохватным стволом старой ольхи. Потом, выплакавшись там допуста, утиралась, дышала глубоко, чтобы уж вконец успокоиться, и шла дальше.
В конце мая эти краткие передышки кончились – в ее жизнь вмешалась бездомная старуха.
Это была Митрофаниха - городская сумасшедшая, выряженная в линялое от стирок тряпье и вечно волочащая за собою скрипучую чемоданную тележку, набитую бесполезным скарбом. Видно, все ее имущество.
Теперь уж три утра подряд она поджидала Леру на пути в школу, потом со скрипом плелась позади и бормотала себе под нос про Лерку, про ее малый росточек, про грустные глаза, белые носочки и тяжелый портфель.
Умилялась, всхлипывала и бранила воображаемых злодеев. Перед мостом же обязательно набирала ходу, обгоняла и резко сворачивала в заросли громадных сорняков, похожие на джунгли. На их «опушке» она замирала, оборачивалась, зачем-то одобрительно кивала и встречалась с Лерой взглядом. Но не таким, каким обыкновенно пусто скользят по людям, а проникающим взглядом, каким к людям прикасаются, стараясь разглядеть самую их душу.
И чего она хотела?
Сумасшедшая, пойми тут.
Но Лера ее не боялась, а уж начала даже привыкать, как привыкают к охране или новым соседям.
А потом и вовсе, возвращаясь из школы, Лерка юркнула по Митрофанихиным утренним следам в дебри, сама не ведая ради чего. Она пробилась сквозь сочные бурьяны и, сопротивляясь цепким веткам тернов, погрузилась в темно-зеленую, влажную тишину. Лес расступился пред нею пространной поляной и разлившимся прохладным ручьем.
Тишина и безлюдность показалась Лере подходящими для важного шага.
Раскидистые заросли молодого борщевика, юные синеватые чертополохи и густые побеги древесной молоди надежно прятали этот лесочек от людей. И здесь, под покровом старой раскидистой вербы, вязкий воздух наполнялся звуками тишины – шелестом и шуршанием, смешиваясь с шипением ветерка где-то в верхушках крон.
Местечко это казалось Лере мрачным и тревожным. Вполне под стать ее жизни, а потому таким удобным.
Лерка высмотрела в полумраке павшую бревнину, уселась на нее и огляделась.
Отсюда открывался вид на заросший розовыми мальвами песчаный островок, неуклюжим зеленовато-желтым холмом громоздящийся посреди водного разлива. Над островом ветви не свисали, ибо далеко от берега, и потому туда проникало солнце. Этот солнечный холм напоминал Лере жизнь обыкновенных людей - теплую и светлую, а розовые пятнышки мальвовых цветков – вспышки-искорки человеческого счастья: улыбки, подарки, сочувствие, обнимашки, прощение без мести и истязания... Да мало ли у нормальных людей поводов для счастья?
Лера привстала, глазами выискивая путь к островку, но, как и к собственному счастию, пути не различила: глубокий ил не пускал пробраться туда. Значит, Лерино место здесь, в этой тяжкой темноте, а не со счастливыми и везучими.
Все лето Лерка хоронилась и отсиживалась здесь, в личной берлоге на бревне промеж мощного ствола вербы и непроглядно-густого тернового куста, если совсем уж тяготилась душа.
Здесь она отпускала душу, и та истекала из ее сердечной тесноты слезами, капая на рыхлую, мокрую от капель вербового сока землю.
Выплакавшись, она долго сидела на бревне, бессмысленно покачивалась и слепо глядела на желтое пятно счастливого острова.
Давно Лерка уповала на эдакое бегство и верила, что непременно оно окрылит ее и дарует упокоение.
Но к середине лета она поняла, что исчезнуть в никуда не вышло - дикое потайное убежище, как щель за шкафом, оказалось годным только для короткой и незаметной передышки. Только дух перевести. Сгинуть же в этом болотце насовсем – это пустая и глупая детская мечта.
А потому Лера задумалась о том, чтобы уйти из дома навсегда. Из дома, из школы и вообще из этого мира. Взлететь выше неба и раствориться в пустоте облаков, такой же бессмысленной, как и непустота Земли.
Оставалось только придумать как.
В конце лета она явилась сюда уже подготовленная: раздобыла средство! Но в дело нежданно вторгся дождь и гроза, мокрый слизкий мох под ногами, дурно пахнущий ил и черные тени деревьев, казавшиеся жутковатыми. Она разрыдалась с дождем, сотрясаясь вместе с грозовым небом и дрожа с листвой, промокла до нитки и сама себя испугалась.
Так смело и громко она еще не рыдала.
Пришлось уйти.
Не взлетать же в вечность с ужасом в сердце?
И не зря ушла: целую половину вечера мама феном сушила ее бледные волосы, обнимала и гладила по худеньким плечикам. Потом они вспоминали прошлое, вспоминали Леркино детство. Какая она была смешная и смышленая, сколько подавала надежд, и сколько веселых и забавных случаев приключалось в их дружной семье в те давние времена, когда семья еще была целой.
И так тепло они умилялись, пока не добрели по воспоминаниям до настоящего, и мама не вспомнила, какая Лерка стала неумеха и безнадежная, робкая рохля.
Потому мама вновь остыла, глаза ее охладели, а голос снова сделался чужим и недобрым.
Но теперь Лера надеялась, что мама одумается. Она прождала до ночи, украдкой подбираясь к занавескам и дверным проемам, из-за которых с трепетом следила за нею.
Но, ударяясь взглядом о мамины ледяные глаза и лицо, будто зачеканенное в стальную маску, робела и так же незаметно отступала. Ложилась на свою постель и сдерживала предательские слезы, растирая их по щеками тонкими пальцами, чтобы влага побыстрее испарялась.
Плакать было нельзя. Слезы – признак слабости, в какую Лерку итак уже окрестили, как в нежеланное имя. И теперь она умела быть только слабой.
Вечер мама отдала бухгалтерии, как и все другие вечера, перемещая цифры из одних колонок в другие и высеивая из строк в таблицах доходные статьи, позволяющие выжать из общей схемы еще немного чистой прибыли. В конце концов, в бизнесе важен не доход, а его процент. И мама выгрызала, выбивала и выдавливала, дополнительно работая после работы.
И жалела, что людям приходится спать каждую ночь, теряя время.

Весь сентябрь Лера надеялась и медлила.
Но чудеса не повторяются, на то они и чудеса. Не повторяются никогда.
Все эти тридцать дней Лера носила средство с собой, ни на минуту с ним не расставаясь. Оно немного облегчало душу и придавало решимости ждать, потому что наделяло даром поставить точку в любое время, как только душа решит, что сил терпеть уже нету.
Средство стало ее единственным союзником.
Что будет, если использовать его?
Что там, за чертой жизни?
И все ли здесь безнадежно?
В этом мире можно жить, что-то есть во всем этом круговороте событий и впечатлений. Например, есть деревья и цветы, есть улыбки тех, кто умеет не злиться на Леру.
Есть настоящая мама где-то внутри, в глубине той холодной и чужой мамы, которая теперь и которая так не любит Лерку и так в ней разочарована.
В конце концов, есть теплое солнце и утренний золотой свет, который всегда ложится поверх речного тумана. Лере очень нравились насыщенные цвета, но особенно она любила сложные оттенки в сочетании с простыми. Странные чувства они порождали. Не то восторга, не то замирания души, готовой бесконечно наслаждаться зримыми образами без всяких мыслей и объяснений неочевидного.
Но бесконечности не существует, и все всегда изменяется и исчезает.
Потому, не будешь же цепляться за цветы и деревья, и переносить ради них все остальное? Не может человек жить на Земле ради прекрасных мелочей. Жить совершенно один в огромном мире, который, как странный сложный механизм работает по своим, никому не известным правилам.
И Лера тоже не могла.
Вот если бы она знала, если бы в уме или в сердце ощущала хоть кого-нибудь, кто не ненавидит ее или не испытывает к ней ледяного равнодушия, что почти одно и то же, она бы всю свою жизнь, все клеточки своего организма отдала такому человеку.
Но никому она не была нужна. И никто ее не любил. А значит, все ее ненавидели, и жила она среди людей совершенно одинешенька.
А жить в мире людей без людей очень больно.
В начале октября она сдалась и ушла в свою потайную берлогу. Навсегда.
Здесь она стащила с плеч школьный рюкзачок, присела на мертвое свое бревно и огляделась, будто выискивая в окружающем ответы.
На бревне, валяющимся между могучим деревом и терновыми кустами, заплетенным иссохшими лозами хмеля, она ощущала себя почти исчезнувшей с лица Земли. В этой печальной нише было темно, как в гробнице, пахло сырой землей и хмелем.
Она расстегнула портфель, сунула в него руку, нащупала средство и замерла на мгновенье. Ну… Вот и все! Пора…
Она уже почти решилась, когда вдруг вздрогнула, не ушами, а скорей всей спиною услышав позади себя:
– Отсюда никак не попасть на остров! - в зарослях за кустом терна на камне разместилась Митрофаниха и перебирала свою нехитрую поклажу.
Лера вскочила, подхватила расстегнутый портфель и растерянно вгляделась в гущу терновых веточек, пытаясь увидеть за нею Митрофаниху.
– Подожди! – та сама отыскалась, выглянув из-за ствола вербы.
Что-то дружеское исходило от ее голоса, манеры держаться и естественной ласковости взгляда.
Разговоры она завязывала легко, без вступлений, а потому сходу пустилась изливать пред Лерой свою душу, и та не знала, как ей уйти, будто насильно прикованная этой навязанной беседой.
Уже больше десяти лет Митрофаниха, как она теперь рассказала, болела головой. А может и не болела, или не головой вовсе. Но мучал ее один грех:
– Была у меня дочь, вот такая же как ты, - рассказывала она, присевши на Лерино бревно. Лицо ее, оказавшееся при рассмотрении вовсе не старушечьим, было будто изъедено печалью изнутри и дрожало слезами, не умевшими уже вырваться вон. - Я была с нею жестока, как хозяйка с вещью. А ведь это была самая милая и светлая девочка на Земле. Но, когда ей исполнилось тринадцать, она не выдержала моего жестокосердия и покончила с собой. Ушла туда, где темнота бесконечна и горе, с которым туда приходят, прирастает к душе навеки.
Смерть дочери перевернула ум этой женщины, и та во всем винила себя. Так Митрофаниха ушла в монастырь, надеясь обрести там успокоение и посвятить остаток жизни молитве о дочери. Но угрызения не позволили ее боли утихнуть ни на минутку. В конце концов она бросила монастырь, которого была, с ее слов, вовсе не достойна, и вернулась в мир, где раздала нищим все, что имела. Сама же пустилась в бездомное странное житие и отреклась от всего, что хоть как-то напоминало ей о прошлой жизни и всех ее устремлениях, ради которых не успевала Митрофаниха даже улыбнуться своей бедняжке-дочери.
А потом она отправилась искать свою покойную дочь среди живых. Видно не принимала душа того горя во всей его жестокой полноте.
В этом городке несчастная женщина прижилась в безлюдном местечке: на слабоизолированной теплотрассе, торчащей из-под земли. Из хлама и гнилья построила она хижину размером не больше кладбищенского склепа, все стены всплошную увешала иконами и фотографиями дочери.
И теперь жила там.
– Только это место иногда дает мне успокоение, - горько завершила она рассказ, и две скупые слезы заискрились в уголках ее больших, провалившихся глаз. - Там хорошо: я могу кричать и рыдать всю ночь, и никто меня не услышит. А к утру, если не сдаваться, ненадолго бывает и тишина в душе.
Эта горькая и будто бы с детства знакомая история совершенно обезоружила Леру. Оказывается, умалишенная, бездомная старуха – вовсе не сумасшедшая и не старуха, а несчастная мать, которая носит в своем сердце горе такой величины, что бедственное свое положение вменяет ни во что, а только несет, как подвиг самоукорения.
– Я развешиваю на досках объявления бумажечки, - вспомнила Митрофаниха, оживленно засуетилась и вынула из приоткрытого чемодана засаленный мятый листок, на котором от руки было написано простым карандашом: «Любите своих детей, пока они с вами». - Это не подает мне облегчения, но я хочу спасти хотя бы одного ребенка. Может получится? Не знаю. Но может получится.
Не имея нужды в переходе от одной темы к другой, Митрофаниха взялась расспрашивать Леру о ее жизни. И та, сама себе дивясь, легко поведала незнакомице о всех своих бедах. О совершенном и безвыходном одиночестве, о мамином отчуждении, об ее разочаровании и когда-тошних надеждах, возложенных на Леру.
– Я знаю одно надежное средство для самых отчаянных, - почти обрадовалась Митрофаниха и снова закопошилась в своем скрипучем колесном сундучке. - Мне в монастыре посоветовали.
Она вынула плотную картонную коробочку, вытряхнула из нее небольшой пакетик и протянула Лере:
– Это иконка Божьей Матери, - объяснила она с наивным благоговением. - Называется «Умягчение злых сердец». Молись перед нею, и мама вспомнит о тебе. Это просто, как Божий день!
На иконе была Божья Матерь, к груди которой приставлены семь длинных ровных кинжалов. Лера не понимала, что может означать такое уязвление.
Но лицо Божьей Матери светилось добротой и умилением. Она явно не боялась того оружия.
Надо же! Не боялась.

С тех пор каждый вечер Лера молилась перед этой иконкой, переписав молитовку с тыльной стороны открытки в свой блокнотик. Она не задумывалась о Церкви или молитве, о Божьей Матери или иконах. Она даже не пыталась - мир так странен и непонятен, что Лерка уже отчаялась иметь собственное понимание. Явно только одно – теперь Митрофаниха была ее союзником, в противовес другому союзнику, о котором лучше пока позабыть. Ведь есть уже надежда, а значит, надо пробовать.
И Лера усердно молилась. Вначале она даже удивилась: очень скоро мама и верно обратила на нее внимание, стала чаще интересоваться делами дочери. Но не смягчалась, не приближалась, а просто больше обыкновенного придиралась к пустякам.
Однако к началу зимы Лера устала, потому что молитва работала только наполовину: мама чаще устраивала головомойные выяснения, задавала душевные вопросы, требуя быстрых и искренних ответов. Лера отвечала, что ей недостает простой ласки и тепла, и мама злилась. Но, если Лера не отвечала, то мама злилась из-за ее молчания. Этот натиск изматывал совершенно, лишал ее сердце сил и вытискивал надежды прочь.
Наконец, вымотавшись совершенно, Лера отправилась на поиски своей союзницы и облазила все тепломагистрали городка, какие только смогла найти.
Но Митрофанихи так и не повстречала.
К середине декабря, как не храбрилась Лерка в своем испуганном сердце, а тощенькие силы ее и вовсе исчерпались.
Бедолага забросила молитву.
Приближался Новый год, который мама давно не отмечала. Лере же от той новогодней тишины хотелось реветь во весь голос.
И она не стала ждать, а решилась уйти до новогодней пытки.
Солнечным морозным утром она ушла в свое потайное местечко, прихватив и проклятое средство.
У ручья все уже переменилось - и хмель, и терновник, и могучая верба - все укрылось снегом, и голые ветви деревьев больше не препятствовали солнцу.
Остров возвышался гладким холмом, как огромный оплывший и омытый ветрами дворец изо льда. Холодная снежная пустыня поглотила все, к чему прикоснулась зима. Она поглотит и Леру, которую укроет до весны. А летом лесные травы разберут ее частицы для новой жизни. Для нужной кому-то новой жизни.
– Пожалуйста! - вырвалось ее горе отчаянным тихим выдохом. - Кто-нибудь… Спасите меня…
Она взглянула на остров, как на последнего свидетеля ее исчезающего бытия, внимательно вглядываясь в искристые солнечные переливы на снежинках, пуховатые от инея ветви, темные полоски древесных стволов.
Но из-за подступивших слез остров больше не казался сказочным ледовым дворцом, а скорей миром, искаженным и искривленным холодной высокомерной улыбкой.
Хотя, нет!
Лера вытерла слезы и всмотрелась пристальней: на той стороне острова, хоть и плохо то можно было разобрать, кто-то жил в занесенной снегом хижинке, ютящейся на куске теплотрассы. Кто же еще это мог быть, как не блаженная страдалица и единственная Лерина союзница?
С радостью последней надежды и громким сердцем Лера пробралась сквозь снежные завалы к счастливому острову, обошла его по хрупкому льду и поднялась по тропке к хижинке, походившей скорей на коробок из гнилых досок, щели между которыми забиты старыми тряпками.
Митрофаниха очень обрадовалась Лере, гостеприимно счистила снег с грубой скамейки у входа и выстелила ее сухим тряпьем. Лера присела и сбивчиво, беззвучно рыдая и вздрагивая, поведала обо всем своему союзнику, с которым давно уж не раз беседовала мысленно.
Митрофаниха внимательно выслушала и удивилась:
– Никогда не бывает, чтобы Божья Матушка оставила слезы ребенка горькими, - старушка пораженно вытаращила глаза и добавила раздельно: - Ни-ког-да!
Она подробно расспрашивала Леру о ее жизни, о ее молитве и ее чувствах. Наконец, хорошенько подумав и покрестившись с молитвой, она посоветовала:
– Знай: из твоей души вся радость вытекает. Как бы дыра у тебя, рана. Чтобы тебя любить, нужно дать тебе очень много нежности, гораздо больше, чем есть в этом мире. И тебе станет немного легче, совсем немного. Но жить в этом мире ты и вовсе не сможешь, потому что он твердый. Тебе самой нужно стараться выкарабкиваться немного. Поэтому, когда молишься, обязательно прости маму и скажи Божьей Матушке, что мама у тебя очень хорошая, и что ты сама виновата, что не хочешь терпеть простые вещи.
– Какие простые вещи? - удивилась Лера.
– Обыкновенные, простые, - улыбнулась Митрофаниха. - Ты же не больше имеешь от своей мамы горя, чем другие дети? Но почему же тогда тебе больней, чем другим? Потому что тебе не хватает радости, которая чинит души, как лейкоциты в крови чинят тело. Вытекает вся радость. Вот и помоги душе: начни терпеть без радости, радость и придет, накопится. Шаг за шажочком она рану и заживит. Понимаешь теперь?
Лера кивнула, хотя ничего не поняла. Радость… Лейкоциты... Ну что ж, не поняла - и ладно. Главное, теперь она нашла Митрофаниху, и теперь она снова не одна - у нее есть союзник. А может и друг. Ей даже захотелось крепко-крепенько обнять эту добрющую бабулечку. Но она только благодарно улыбнулась.
Теперь Лера молилась по-новому, каждый раз защищая маму в глазах Божьей Матери, и чувствовала иногда, что готова летать от радости, что у нее такая хорошая мама. Милая-милая мамочка! И что вовсе она не черствая и не чужая, что просто когда-то она сильно резанула Лерино сердце своей железной маской, которую ей приходится надевать из-за работы и из-за других своих разочарований. Ведь ей тоже больно.
И Лера прощала, верила и молилась.
А к Рождеству явилось чудо - мама собралась на всенощную в церковь. Вроде бы, увидела она на доске объявлений чью-то корявую бумажку, призывающую любить детей, пока они рядом. Тронул ее этот призыв неизвестного, такой по-своему нелепый и по-своему милый, и она решилась провести в храме эту таинственную и торжественную ночь с Богом и любимой дочерью. Давно собиралась.
Весь городок светился ночными огнями, машины сновали туда-сюда как днем, народ не спал. Сколько же верующих людей на Земле! И все они этой ночью устремились в храмы. Видеть бы их сердца-огоньки, было бы, наверное, светло и без фонарей!
Постоянные прихожане и случайные люди, которые являются в церковь по праздникам, заполонили церковный двор и притвор. А певчие, хоть и тяжело им дышалось при значительном и душном столпотворении, тем радостнее пели, раз уж столько народу и есть для кого петь.
Это был такой воодушевительный праздник, что к утру они обе будто бы преобразились.
По возвращении домой уставшие, сонные, но счастливые и блаженные, они не ложились спать, а разговлялись все утро, хоть и не постились ни разу в жизни. Мама все обнимала Леру, и они говорили обо всем, что придет на ум, многое выясняя друг о дружке, много прося друг у дружки прощенья и много прощая.
Так узнала Лера, что и на маму в детстве много возлагали, что верили, будто она добьется больших жизненных успехов. Да так передавили ей «горло», что та подломилась и сдалась, стала уходить в себя, и родители ее от своей души оторвали, больше уж глядя на ее братьев.
Теперь же, ненавидя себя ненавистью своих родителей, мама и Леру вела знакомой тропой. Другой-то она не ведала. По крайней мере, до сегодняшнего утра.
В начале дня, окрыленная, тихая и не желающая засыпать Лера махнула в кои-то веки прогуляться в городском парке, чтобы выловить в солнечном морозе редкие зимние сочетания оттенков. Туманная и теплая Рождественская ночь схватилась под утро крепким морозцем, и пар обратился в поблескивающий на солнце крупный иней. Он облепил ветви деревьев, провода, парковые скамейки и спящие ночные фонари. И Лера бессловесно глядела на целую сказочную вселенную крошечных алмазных кристалликов, очистившийся добела мир, наивный и чистый, как Лерина радостная душа.
В середине аллеи Лера остановилась, чтобы полюбоваться серебристой ивой, такой синей в тенях, что казалось, будто ее нити-веточки сотканы из замерзших струек небесного дождя - голубого-голубого. На свету же даже сквозь плотный иней проступала живая восковая желтизна ивовых прутиков. И как уместить в сердце такое сочетание оттенков?
Ультрамариновый снег и восковые ветви, голубые тени и розовый утренний свет… Можно ли? Остается только восхищаться и замирать душой, впитывая чудо без всяких мыслей и слов.
Вдруг чуть дунул ветерок, и иней осыпался искрящейся на солнце тонкой пыльцой, и почти послышался его серебристый перезвон, ласковый и ажурный, в котором будто кто-то пел: «Ле-ра! Ле-ра!»
Лера обернулась. Нет, это не слышалось: от парковых ворот к ней бежала мама.
– Ле-ра! - воскликнула она, уже приблизившись. Лицо ее было встревоженное, а глаза испуганные и удивленные. - Лерочка! Доченька моя…
Она подбежала, сходу обняла Леру в охапку и неудержимо разрыдалась, вся трясясь и не находя себе успокоения. Потом, не в силах выговорить ни слова, она вынула из кармана Лерино средство, которое, вероятно, нашла в портфеле, и, потрясла им перед Лериным лицом. Хотела что-то высказать, но, захлебываясь рыданьем, и от того не имея сил вымолвить хоть слово, она воротила средство в карман, и задыхаясь и вздрагивая, вернулась к объятиям и поцелуям.
Когда она успокоилась, они медленно, взявшись под руки, пошли домой. Мама теперь знала все о своей дочери. И о кое-что себе.
На выходе из парка Лера обратила внимание на женщину, которая издалека следила за необычной их семейной сценой. Когда мама с дочкой приблизились к этой женщине, одетой в новое бежевое пальто и белый, как иней, пуховый платок, та отвернулась и быстрым шагом пошла прочь. За собой она тащила скрипучую чемоданную тележку и одобрительно кивала сама себе, каким-то своим мыслям.

С тех пор мама никогда не расставалась с Лерой, никогда не выпускала из сердца свою доченьку. И дай Бог, чтобы все мамы так любили своих детей, как она.
Митрофаниха же пропала из городка навсегда, и сейчас уж никто не вспомнит ее лица. Говорили поначалу, что она вернулась в монастырь, но прожила там недолго, несколько дней от силы. Причастилась и расхворалась, а к вечеру причастного дня ослабела настолько, что не могла вымолвить ни слова, хотя все пыталась что-то сказать. Сестра, которая присматривала за ней, уж как могла вслушивалась, да без толку. Наконец, болезная старушка собралась с силами и прошептала довольно внятно:
– Любите своих детей, пока они с вами… - на том силы ее иссякли, и она испустила дух.
И как же обелилось ее лицо, и уж в какой благостной улыбке навеки застыли ее глаза, из которых уже по смерти истекло по слезинке, что батюшка-настоятель решил, что, наверное, это была какая-нибудь блаженная Божья подвижница.
А вообще-то, кто знает, может это просто слухи, мало ли напридумывают? И бродит Митрофаниха по белу свету до сих пор, да расклеивает свои рукописные бумажки. Я видел на остановке у моего дома по крайней мере одну такую. И как вспомню теперь о ней, так и бросаю все, да иду обнимать и ласкать своих детишек. Каждого, от мала до велика. Пока они все со мной, и я с ними.

Молитва перед иконой «Умягчение злых сердец»:
Всех скорбящих радосте и обидимых заступнице, и алчущих питательнице, странных утешение, обуреваемых пристанище, больных посещение, немощных покрове и заступнице, жезле старости, Мати Бога Вышняго Ты еси, Пречистая: потщися, молимся, спастися рабом Твоим.
  
Уважаемые посетители!
Вы можете один раз проголосовать за каждого автора и при желании оставить краткий отзыв.

  
Подано голосов: 4
Спасибо!
1



Каталог творчества. Новое в данном разделе.
  Матери Божьей с рассветом хвалу воспою...
( Зоя Верт )

  Этический взгляд на послушание жены
( Любовь Александровна Дмитриева )

  Подарок Царю (Рождественская пьеса)
( Любовь Александровна Дмитриева )

  РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ИСТОРИЯ
( Любовь Александровна Дмитриева )

  ОБРАЩЕНИЕ К СВЕТУ
( Любовь Александровна Дмитриева )

  Пустынники или песня о первой любви
( Любовь Александровна Дмитриева )

  Акварельный образ
( Любовь Александровна Дмитриева )

  Город мертвых
( Любовь Александровна Дмитриева )

  РИМСКИЕ МУЧЕНИКИ
( Любовь Александровна Дмитриева )

  Узкий путь
( Любовь Александровна Дмитриева )

  Бестревожная ночь. Как уютно в притихнувшем доме!..
( Зоя Верт )

  Военная весна
( Зоя Верт )

  Чужие звёзды
( Дорн Неждана Александровна )

  Оправдания и обличение
( Зоя Верт )

  Молчанье - золото...
( Зоя Верт )

  Проснуться...
( Зоя Верт )

  В краю, где сердце не с Тобой...
( Зоя Верт )

  Тянуться к Богу...
( Зоя Верт )

  Уплывают вдаль корабли
( Артемий Шакиров )

  Христос Воскрес! (в исполнении Ольги Дымшаковой)
( Владимир Фёдоров )

  С Девятым Мая, с Днём Победы!
( Артемий Шакиров )

  Жесткое слово
( Федорова Людмила Леонидовна )

  Сидоров Г. Н. Христиане и евреи
( Куртик Геннадий Евсеевич )

  Скорбь
( Красильников Борис Михайлович )

  Портрет игумена Никона (Воробьёва). 2021. Холст, масло. 60×45
( Миронов Андрей Николаевич )

  Богоматерь с Младенцем. 2021. Холст, масло. 70×50
( Миронов Андрей Николаевич )

  Апостол и евангелист Марк. 2020. Холст, масло. 60×60
( Миронов Андрей Николаевич )

  Отец Иоанн (Крестьянкин). 2020. Х., м. 60/45
( Миронов Андрей Николаевич )


Домой написать нам
Дизайн и программирование
N-Studio
Причал: Христианское творчество, психологи Любая перепечатка возможна только при выполнении условий. Несанкционированное использование материалов запрещено. Все права защищены
© 2024 Причал
Наши спонсоры: