Христианская проза
Христианская поэзия
Путевые заметки, очерки
Публицистика, разное
Поиск
Христианская поэзия
Христианская проза
Веб - строительство
Графика и дизайн
Музыка
Иконопись
Живопись
Переводы
Фотография
Мой путь к Богу
Обзоры авторов
Поиск автора
Поэзия (классика)
Конкурсы
Литература
Живопись
Киноискусство
Статьи пользователей
Православие
Компьютеры и техника
Загадочное и тайны
Юмор
Интересное и полезное
Искусство и религия
Поиск
Галерея живописи
Иконопись
Живопись
Фотография
Православный телеканал 'Союз'
Путь к Богу
Максим Трошин. Песни.
Светлана Копылова. Песни.
Евгения Смольянинова. Песни.
Иеромонах РОМАН. Песни.
Жанна Бичевская. Песни.
Ирина Скорик. Песни.
Православные мужские хоры
Татьяна Петрова. Песни.
Олег Погудин. Песни.
Ансамбль "Сыновья России". Песни.
Игорь Тальков. Песни.
Андрей Байкалец. Песни.
О докторе Лизе
Интернет
Нужды
Предложения
Работа
Вопросы психологу
Христианcкое творчество
Все о системе NetCat
Обсуждение статей и программ
Полезные программы
Забавные программки
Поиск файла
О проекте
Рассылки и баннеры
Вопросы и ответы
Наши друзья
 
 Домой  Каталог христианского творчества / Габриела Мистраль Войти на сайт / Регистрация  Карта сайта     Language Габриела МистральПо-русскиГабриела Мистраль Габриела МистральПо-английскиГабриела Мистраль
Габриела Мистраль
Габриела Мистраль
Христианская поэзия
Христианская проза
Веб - строительство
Графика и дизайн
Музыка
Иконопись
Живопись
Переводы
Фотография
Мой путь к Богу
Обзоры авторов
Поиск автора
Поэзия (классика)
Конкурсы

Помогите построить храм!
Интересно:
Google
Web www.priestt.com
Рекомендуем посетить:

 
Габриела Мистраль
Грустный Бог

Под ветхий шорох осени-калеки,
где дряхлость рощ прикрыта желтизною,
я подымаю горестные веки,
и мой Господь встает передо мною.

Глухих часов медлительные слезы,
кармин листвы и золото заката,
осенний Бог забыл псалмы и грозы,
в его глазах смятенье и утрата.

И мнится мне, что Тот, в огне и громе,
воспетый слепо, с опьяненьем страсти,
едва ли есть; да есть ли кто-то, кроме
того, кто сам нуждается в участьи?

Поблекли щеки, руки ослабели,
а в сердце - рощей стонет непогода,
туманный взгляд не достигает цели,
и нас Ему не видно с небосвода.

И я из человеческого ада
иду к Нему с молитвой небывалой:
- Верь, Отче наш, нам ничего не надо,
наш всемогущий, хрупкий и усталый!


Марфа и Мария

Доктору Крус Коке

Зачаты в одной постели,
вдвоем с рассветом вставали.
и вместе пили и ели,
и вместе век вековали,
к одним родникам ходили,
к одним ключам припадали.

Кипело все под руками
у Марфы, жизнью наполнясь,
и пенился хохолками
курятник в гомоне горлиц,
звенели плошки с горшками,
котлы распирала гордость.

И Марфа шагом веселым
спешила, чуждая смутам,
к своим давильням и пчелам,
годам, часам и минутам...

К ней всё, ожидая встречи,
тянулось, вниманью радо:
так на бубенец овечий
спешит послушное стадо.
И лишь Мария - далече,
в углу, где тишь да лампада.

В углу, где замерли звуки,
прядет, а не видно нитки.
И что там детские руки
рисуют по синей плитке?
Что варит она незримо,
а нет ни огня, ни дыма?

И полднем золотоглазым,
пока сестра хлопотала
о всех нуждавшихся разом,
ее Марии не стало.

Без сборов и суматохи
отправилась в путь далекий,
бесшумно замерли вздохи,
слегка побледнели щеки.
В углу, тишиной повита,
одета прохладной тенью,
она - как лед сталактита,
как сон сухого растенья.

Шли годы. Марфа старела.
Забило копотью вьюшки.
Молчал котел помертвело,
остыл очаг у старушки,
и стала белее мела
ее коса огневая.
Все чаще, забыв про дело,
кому-то в ответ кивая,
она в уголке сидела,
как в юности та, другая...

И под нос себе устало,
прикрыв глаза неживые,
"Мария", - она шептала,
а после опять: "Мария!"
И раз, не окончив фразу,
одно затаив желанье,
шагнула к сестре, и сразу
порвалась нитка дыханья...
А Марфа шагала небом,
не зная, кто был, кто не был...


Два ангела

Два ангела, как на горе,
всю жизнь стоят за плечами,
баюкают, точно море,
покуда не укачали.
Один трепещет крылами,
другой недвижно витает.
Один приходит с дарами,
другой дары отбирает.

Который пребудет с нами?
Который канет в былое?
Один опалит, как пламя,
другой осыплет золою.
А я им душу вверяю -
стелюсь покорной волною.

Лишь раз в едином усилье
согласно они запели,
смыкая белые крылья
любви и крестной купели.

Лишь раз друг с другом в союзе
забыли разлад старинный,
и жизнь завязала узел,
со смертью неразделимый.


Мои книги

Жильцы дубовых полок, безмолвны ваши страсти,
как вы красноречивы, хотя молчите глухо,
хранительницы смысла, целительницы духа,
исполненные скорби, дарующие счастье!

Под тяжестью вседневной согбенная устало,
я с наступленьем ночи сумею распрямиться:
поглажу переплеты и угадаю лица,
и мне кивнут с улыбкой все те, кого не стало.

Кипят псалмы Давида разливом жаркой лавы,
и в огненную бездну я сердце окунаю,
о Библия, едва ли найдется даль иная,
чьи вечные просторы настолько величавы!

Ты лучших в этом мире своим вином вспоила,
несокрушимый стержень и твердая основа.
Когда я повторяю твое святое слово
ко мне опять приходят спокойствие и сила.

Бессмертный Флорентиец был первым человеком,
разбередившим сердце своим протяжным стоном -
во мне его дыханье, как в тростнике зеленом,
и я плыву доныне по алым адским рекам.

Идя сквозь дым и пламя, томясь по розам сада,
с гортанью пересохшей, безумная от жажды,
на цветники Ассизи я набрела однажды,
и освежила губы нездешняя прохлада.

К Франциску из Ассизи меня вела дорога,
он вышел мне навстречу, бесплотный, как туманы,
целуя чаши лилий, гноящиеся раны,
в любом явленьи божьем целуя имя Бога.

Мистраль, певец Прованса! Я помню и поныне
земли разверстой комья, пьянящий запах пашен.
Взгляд девочки влюбленной беспомощно-бесстрашен,
и суждено ей сгинуть в обугленной пустыне.

И ты, Амадо Нерво, сладчайший голос горлиц,
из выжженного сердца невынутое жало.
Цепочка гор далеких ломалась и дрожала,
когда я вдаль глядела, от строчек не опомнясь.

О доблесть книг старинных, о ветхая бумага,
ты не сдаешься тленью, чтоб утолять печали.
Иов, как прежде, страждет, и безответны дали,
и жив Фома Кемпийский, и горечь, и отвага!

Как Иисус, свершая свой крестный путь с любовью,
вы раны отирали стихом, и ваши лики
на книгах проступили, и платом Вероники
глядит творенье - роза, запекшаяся кровью!

Целую ваши губы, ушедшие поэты!
Вы стали горстью пыли, но остаетесь рядом,
спеша меня ободрить и голосом, и взглядом,
и вечным кругом лампы мы в сумраке согреты.

О мертвые, вы с нами во славе бестелесной!
Прильну во мраке ночи к распахнутым страницам -
к глазам неутоленным, сожженным страстью лицам,
скипевшимся во прахе в земле глухой и тесной.


Сухая сейба

Сухая сейба - как мало
таких гигантов родится.
В ней жизнь давно отпылала,
но сейба еще царица.

Где силы ее источник?
Исчахла, а не согнете!
И прям ее позвоночник,
свободный от бренной плоти.

В вершине гуляет ветер,
молчит песок у подножья,
и нет никого на свете,
кто в землю ее уложит.

Не ест ее червь упорный,
и мимо, робостью движим,
ручей муравьиный черный
течет за таким же - рыжим.

Не зной, не людская сила,
не злой суховей округи -
пустыня ее убила:
вокруг ни одной подруги.

Как быть с ней? Ширь да откосы -
никто не подаст мне знака.
В ногах ее стынут росы,
в ветвях - огни зодиака.

Небесная Матерь Божья,
да станет она свободной!
Огнем обовью подножье,
читая слова отходной.

Дарю ей синее пламя,
багряным жаром объемлю,
и даждь ей, иже над нами,
Вторую, вышнюю, Землю!


В хлеву

Только полночь опустилась,
родила младенца Дева.
Сто голов зашевелилось
в темноте родного хлева.

И приблизились, робея,
любопытства не скрывая,
закачались к шее шея,
точно роща вековая.

И, дохнув травой оврага,
вол склонился в изголовье,
и на миг одела влага,
как туман, глаза воловьи.

И овца прильнула сбоку
к тельцу теплому ребенка,
и его лизнули в щеку
два дурашливых козленка.

Сто дроздов, десятки галок
разгорланились, незваны.
Налетели с верхних балок
утки, селезни, фазаны.

Гуси служат, как родному,
человеческому сыну:
взбили клювами солому,
точно пухлую перину.

А щеглы, чей век недолог,
запорхали, и запели,
и повисли, будто полог
небывалой колыбели...

И слегка робела Дева
в этой доброй суматохе,
где парят во мраке хлева
и молочно тают вздохи.

А Иосиф ждал спокойно,
что уснут ее тревоги,
и всю ночь шумело стойло,
будто роща у дороги.


Голуби

Плоскую полдневную крышу
солнце раскаляет веками,
я сквозь сон полуденный слышу -
горлицы стучат коготками.

Белый день и дом - тихий омут,
плачет чья-то хворая дочка,
и жильцам не слышно из комнат -
горлицы стучат коготочком.

Дар мой материнский, глубинный
сыплет им зерно потаенно,
и глухой возней голубиной
полнится поющее лоно.

Три голубки бьются в подоле,
раздувают крыльями юбку.
Две - пусть погуляют на воле,
а одну оставлю голубку.

Я не слышу слов и рыданий,
зной не надо мною клубится:
мой подол омыт в Иордани,
горлица моя, голубица!



Домой написать нам
Дизайн и программирование
N-Studio
Причал: Христианское творчество, психологи Любая перепечатка возможна только при выполнении условий. Несанкционированное использование материалов запрещено. Все права защищены
© 2018 Причал
Наши спонсоры: